Недавно в обсуждении мне написали интересную мысль. Человеческие законы несовершенны и не могут быть универсальными, потому что их придумали люди. Зато существуют Коны или Принципы, лежащие в основе всего сущего и определяющие порядок Мироздания. Наши предки якобы жили именно по ним, а у современного человека эти Коны едва ли не «в крови»: мы с рождения ощущаем, что хорошо, а что плохо. В основании же всего находится Справедливость — не милосердие, не совесть, а именно она.
Отмахнуться от такого рассуждения проще всего. Можно объявить Коны эзотерикой, попросить показать древнюю рукопись и на этом закончить разговор. Но мне кажется, что тогда мы пропустим самое интересное. Потому что за спорным рассказом о древних Конах скрывается вопрос, которым философия и право занимаются тысячелетиями: существует ли над правилами, созданными человеком, какой-то объективный порядок, не зависящий от того, что сегодня записано в кодексе?
Я не знаю ответа. И именно поэтому не хочу ни отрицать такую возможность, ни выдавать её за установленный факт. Гораздо интереснее посмотреть, что произойдёт, если принять исходную гипотезу всерьёз и начать последовательно задавать ей вопросы.
Закон не обязан быть несправедливым. Достаточно того, что мы по-разному понимаем справедливость
Начать следует с одной ловушки, в которую очень легко попасть. Обычно рассуждение строят так: человеческий закон общий, жизнь бесконечно разнообразна, поэтому применение общей нормы в конкретном случае может дать несправедливый результат. На первый взгляд всё логично. Но стоит произнести слово «несправедливый», как мы незаметно уже предположили существование некоторого эталона Справедливости, относительно которого измерили полученный результат.
А откуда взялся этот эталон?
Представим совершенно законное решение. Один человек посмотрит на него и скажет: «Вот это справедливо — правила одинаковы для всех». Второй возразит: «Какая же это справедливость, если обстоятельства людей совершенно разные?» Третий потребует учесть вклад каждого. Четвёртый — положение слабой стороны. Пятый вообще скажет, что справедливость здесь ни при чём: стороны заранее знали правила и должны отвечать за собственный выбор.
Получается, проблема человеческого закона может состоять не только в том, что он якобы отступает от некоторой очевидной Справедливости. Гораздо неприятнее другое: один и тот же результат способен одновременно соответствовать нескольким нашим представлениям о справедливом и противоречить другим. Именно отсюда, на мой взгляд, и следует начинать разговор о любых высших Конах.
Потому что если Справедливость — фундамент Мироздания, то сначала неплохо было бы понять, о какой именно Справедливости идёт речь.
Коны наших предков: где заканчивается история и начинается реконструкция
Но прежде разберёмся с самими Конами. Здесь есть важная деталь: древняя правовая лексика действительно значительно богаче современной картины «сначала дикость, потом государство написало законы». Исследования юридического языка средневековой Руси относят к правовым понятиям той эпохи «правду», «обычай», «покон», «закон» и «право». При этом исследователи отдельно предупреждают, что смысл этих слов менялся, а соотношение «покона», обычая и закона толковалось по-разному. В одной из научных работ, например, приводится позиция, согласно которой «покон» во времена Русской Правды обозначал элемент обычного права, получивший государственное закрепление.
Это уже интересно. Наши предки действительно жили не только по распоряжению государственного аппарата в современном смысле. Огромное значение имели обычай, традиция, устоявшийся порядок поведения, представления о правде и должном. Более того, исследования показывают, что даже происхождение и раннее содержание слов «закон», «покон», «правда» не сводятся к одной бесспорной схеме: существуют разные этимологические и историко-правовые объяснения.
Но здесь нельзя перепрыгивать через ступеньку. Из существования древнего «покона», обычая и представлений о правде ещё не следует существование именно той системы Конов Мироздания, о которой сегодня рассказывают как о готовом универсальном своде.
Это два совершенно разных утверждения.
Первое можно исследовать по летописям, юридическим памятникам, языку Русской Правды, древним текстам и научным работам. Второе требует самостоятельного доказательства: где источник именно этой системы, когда он появился, как датирован, каким образом установлено его происхождение и насколько современное изложение совпадает с тем, что действительно было известно людям той эпохи.
И вот здесь выражение «наши предки знали» перестаёт быть объяснением и превращается в начало вопроса. Какие предки? В каком веке? На какой территории? Откуда мы знаем содержание их знания? Какая цепочка соединяет их представления с текстом, который мы сегодня читаем в интернете?
Отсутствие ответа не доказывает, что никаких Конов не существовало. Возможно, часть знания не сохранилась. История вообще оставила нам гораздо меньше, чем было прожито человеком. Но тогда корректное утверждение должно звучать иначе: «мы предполагаем», «существует такая реконструкция», «есть такое мировоззрение». Между этим и фразой «так жили наши предки» находится всё та же граница между гипотезой и знанием.
А если отбросить слово «Кон»?
И вот тут происходит занятная вещь. Если полностью убрать спор о славянах, древних рукописях и происхождении самого слова, основной вопрос никуда не исчезает.
Предположим, что никаких известных нам древних Конов не было. Означает ли это, что над человеческим законом в принципе не может существовать более фундаментального порядка? Конечно нет.
Мы просто попадаем в один из старейших споров философии права.
Естественно-правовая традиция именно поэтому и интересна: она в разных формах исходит из того, что содержание должного не обязательно полностью создаётся государством. У Фомы Аквинского человеческое законодательство включено в более широкий нормативный порядок, а естественный закон связан с принципами практического разума. Современные естественно-правовые концепции далеко не всегда религиозны, но сам вопрос остаётся тем же: существуют ли объективные основания правильного поведения, которые человек не создаёт произвольно?
Поэтому идея, стоящая за разговором о Конах, сама по себе вовсе не наивна. Наивным может быть только слишком быстрый ответ.
Вопрос «существует ли нечто выше человеческого закона?» вполне серьёзен. Но за ним немедленно появляется второй: «а каким способом человек узнаёт содержание этого высшего?»
И вот второй вопрос значительно сложнее первого.
Если Коны у нас в крови, почему мы читаем их по-разному?
Автор исходного комментария высказал ещё одну сильную мысль: каждому человеку Коны якобы известны от рождения. Мы знаем, ощущаем, что такое хорошо и что такое плохо.
Здесь хочется сразу возразить: если всё это действительно записано внутри нас, почему люди ведут себя столь отвратительно? Но это было бы слабым возражением. Человек способен прекрасно знать правило и всё равно его нарушить. Мы знаем, что обманывать плохо, и обманываем. Знаем, что данное обещание следует выполнять, и не выполняем. Сам факт нарушения ничего не говорит о существовании правила.
Гораздо сильнее другой вопрос. Если один и тот же нравственный Кон находится внутри каждого человека, почему люди, совершенно искренне пытаясь поступить правильно, приходят к противоположным решениям?
Возьмём лекарство, которого достаточно только для одного из пяти больных. Один скажет, что его надо отдать самому тяжёлому. Другой — тому, у кого лучшие шансы выжить. Третий — самому молодому. Четвёртый потребует учитывать наличие малолетних детей. Пятый предложит жребий, потому что именно равенство шансов считает единственно справедливым.
Это уже нельзя объяснить одной человеческой испорченностью. Все пятеро могут хотеть добра. Все пятеро могут быть бескорыстны. Все пятеро могут всерьёз руководствоваться совестью. Но их внутренние компасы покажут разные направления.
Значит, если универсальный нравственный принцип действительно существует внутри человека, появляется главная проблема: как отделить сам принцип от его человеческой интерпретации?
Наука, кстати, тоже пыталась проверить, насколько рано появляются моральные оценки. Большую известность получили эксперименты, в которых младенцы якобы предпочитали персонажа-помощника персонажу, мешавшему другому. Картина получалась почти идеальной для гипотезы о врождённом чувстве добра и зла. Однако крупная международная репликация ManyBabies, в которой протестировали 1018 младенцев в 37 лабораториях, такого предпочтения не обнаружила: в социальной ситуации «помощника» выбрали 49,34% детей, то есть результат практически совпал со случайным выбором. Авторы осторожно заключили, что первоначально описанный эффект может быть значительно слабее, отсутствовать в этой экспериментальной модели либо формироваться позднее.
Это не доказывает, что человек рождается без каких-либо нравственных предпосылок. Но показывает, насколько опасно превращать интересную гипотезу в удобную формулу «всё уже записано у нас в крови».
А может быть, «в крови» — это просто очень глубоко усвоенное?
Здесь возникает ещё одна возможность, которую нельзя игнорировать. Человек действительно способен ощущать определённое правило не как навязанное ему обществом, а как собственное, внутреннее и совершенно очевидное. Но из силы этого ощущения ещё не следует генетическое происхождение самого правила.
Мы привыкли говорить о национальном менталитете. О русском, немецком, японском, эфиопском характере, о том, что один народ относится к чему-то так, а другой иначе. В бытовом языке это настолько привычно, что выражения вроде «это у нас в крови» почти перестают восприниматься как утверждения о биологии. Между тем здесь полезно разделять две совершенно разные вещи. Наследственность действительно участвует в формировании индивидуальных психологических особенностей человека. Но из того, что темперамент или некоторые особенности личности имеют генетическую составляющую, ещё никак не следует, что в генах содержится готовая русская, немецкая или эфиопская мораль.
То, что мы называем культурными особенностями народа или общества, имеет другой механизм передачи. Ребёнок появляется не в пустом пространстве. Его уже ждёт мир, в котором существуют язык, семья, представления о допустимом и постыдном, способы выражать эмоции, отношение к старшим, собственности, государству, деньгам, труду, обещанию, насилию, смерти. Он ещё ничего об этом не решил, а система уже существует.
Сначала эту систему представляет семья. Затем к ней добавляются родственники, соседство, детский сад, школа, сверстники. Потом литература, фильмы, религиозная или светская традиция, государственные институты, профессиональная среда, общественные ритуалы, историческая память, юмор, интернет. Одни поступки ребёнок видит постоянно. За одни его хвалят, за другие наказывают, над третьими смеются. Что-то окружающие называют достойным человеком, что-то — позором. И это продолжается не один разговор и не один год.
Именно поэтому понятие социализации значительно интереснее простой формулы «общество научило». В современном обзоре исследований социализации в Annual Review of Sociology социализация рассматривается как один из центральных механизмов социального воспроизводства: общественные структуры, значения и практики продолжают существовать в том числе потому, что становятся частью поведения новых поколений. А обзор о социальных нормах в Annual Review of Psychology прямо обращает внимание на их интернализацию: общественно разделяемое представление о том, что следует или не следует делать, способно влиять на человека уже не только через внешний контроль, но и превращаясь во внутреннее основание поведения.
Вот эта интернализация для разговора о Конах, пожалуй, особенно важна. Пока ребёнку говорят «так нельзя», правило очевидно приходит снаружи. Но проходит двадцать лет, и взрослому человеку уже никто не должен повторять ту же фразу. Теперь он сам испытывает возмущение, стыд, чувство неправильности или, наоборот, внутреннее одобрение. Внешнее правило стало частью его собственного сознания.
И человек совершенно искренне говорит: «Я это просто чувствую».
Он не врёт.
Он действительно чувствует.
Только происхождение чувства и само чувство — не одно и то же.
Человек может давно забыть первую ситуацию, в которой его научили определённой норме. Скорее всего, такой единственной ситуации вообще не существовало. Норма входила в него тысячами мелких эпизодов: реакцией родителей, фразой учителя, поведением окружающих, книгой, пословицей, осуждением соседа, героем фильма, семейным рассказом. Когда этот процесс длится с раннего детства, результат вполне способен восприниматься как нечто совершенно естественное: «так устроен мир», «любой нормальный человек это понимает», «это же очевидно».
Но очевидно кому?
Культурная психология давно исследует взаимное влияние культуры и индивидуальной психики. Культурные нормы и практики влияют на мысли и действия людей, а действия людей, в свою очередь, поддерживают и изменяют саму культуру. Получается не односторонняя передача готового набора правил, а постоянный круг: общество формирует человека, человек воспроизводит общественные представления, а множество таких людей постепенно меняет их для следующего поколения.
И здесь я бы осторожнее обращался даже со словом «страна». Менталитет формируется не исключительно в государственных границах. Внутри одного государства могут существовать разные региональные, религиозные, профессиональные, семейные и поколенческие среды. Два человека с одинаковым паспортом способны получить совершенно разный социальный опыт. И наоборот, человек, длительно живущий в другом обществе, постепенно осваивает часть его норм. Поэтому точнее говорить не о некоем едином «сознании страны», которое копируется в отдельного человека, а о нескольких культурных средах, из которых постепенно складывается его собственная система представлений.
Представим простой мысленный эксперимент. Два младенца имеют одинаковое этническое происхождение. Один с рождения воспитывается в русскоязычной семье в России, другой — в немецкоязычной семье в Германии и никогда не соприкасается с культурой происхождения своих биологических родителей. Если национальный менталитет представляет собой готовую генетическую программу, второй ребёнок каким-то образом должен начать воспроизводить нормы и культурные смыслы среды, которой никогда не видел. Если же основным каналом их передачи является социализация, ожидание будет совершенно иным: язык, бытовые нормы, представления о приличном и неприличном, большая часть повседневных социальных реакций будут прежде всего формироваться той средой, в которой человек реально растёт.
Это не означает, что биологию следует вообще вынести за скобки. Гены и среда взаимодействуют значительно сложнее. Более того, существует целое направление исследований генно-культурной коэволюции. Обзор в Nature Reviews Genetics показывает, что культурные практики способны сами изменять условия естественного отбора. Классический пример — распространение животноводства и употребления молока, после которого в некоторых человеческих популяциях получили преимущество генетические варианты, позволяющие сохранять активность лактазы во взрослом возрасте. Новейший обзор истории лактазной персистентности также связывает её распространение с возникновением молочного животноводства.
Это очень красивый пример того, насколько тесно способны переплетаться культура и биология. Но он как раз показывает различие, а не стирает его. Культурная практика употребления молока создала условия, которые со временем повлияли на частоты определённых генетических вариантов. Из этого не следует, что вместе со способностью переваривать молоко в геном записались отношение к старшим, чувство справедливости или представление о том, как следует делить имущество.
И вот теперь тезис «Коны у нас в крови» приобретает совсем другой смысл. Возможно, человек действительно ощущает некоторые нравственные правила так глубоко, будто никогда им не учился. Но существует вполне земной механизм, способный породить именно такое ощущение: общественная норма может быть усвоена настолько рано, многократно и глубоко, что перестаёт восприниматься как внешняя и становится частью собственного «я».
Это особенно важно потому, что такой механизм объясняет и различия между обществами. То, что для одного человека воспринимается как естественный порядок вещей, другой способен воспринимать как странность, жестокость или несправедливость. Не обязательно потому, что у них разная биология. Возможно, потому, что каждый с детства учился читать мир по своей системе координат.
Тогда вопрос о Конах становится ещё сложнее. Когда человек говорит: «я чувствую, что это правильно», чьё именно свидетельство мы получили? Универсального принципа Мироздания? Общей человеческой природы? Индивидуального опыта? Или общества, которое настолько успешно встроило собственную норму в сознание человека, что он больше не способен увидеть границу между «меня этому научили» и «я всегда это знал»?
Одного внутреннего ощущения здесь уже недостаточно для ответа.
И именно поэтому наши десять человек могут принести за один стол десять совершенно искренних справедливостей.
Десять человек — десять справедливостей
Теперь вернёмся к Справедливости. Именно здесь, мне кажется, находится центр всей проблемы.
Справедливость кажется чем-то самоочевидным, пока она существует как слово. Стоит перейти к распределению реальных благ, обязанностей, наказаний или рисков — и единство моментально исчезает.
Допустим, три человека сделали общую работу и получили сто тысяч рублей. Один трудился десять часов, второй пять, третий два. Разделить поровну — справедливо, ведь результат общий. Разделить пропорционально времени — тоже справедливо, ведь первый затратил больше труда. Но выясняется, что третий за два часа сделал половину всей работы. Тогда справедливым уже выглядит распределение по результату. А затем мы узнаём, что первый содержит троих детей, и появляется справедливость потребности.
Ни один из этих подходов не выглядит абсурдным. Более того, каждый опирается на настоящий моральный принцип: равенство, вклад, заслугу, потребность.
И вот здесь я бы не говорил: «значит, справедливости не существует». Такой вывод был бы столь же поспешным, как утверждение, что её содержание нам точно известно.
Правильнее сказать другое: мы обнаружили несколько конкурирующих критериев, каждый из которых способен претендовать на имя справедливости.
Стэнфордская энциклопедия философии прямо обращает внимание на эту множественность. Справедливость может требовать равного отношения к людям, находящимся в одинаковом положении, но она же может требовать неравного результата, если люди различаются по релевантным признакам — например, потребности или заслуге. Поэтому даже равенство не является универсальным ответом на вопрос о справедливом распределении.
Получается любопытная вещь. Мы начинали с критики человеческого закона за его неспособность вместить бесконечное разнообразие жизни. Но универсальный принцип «поступай справедливо» сталкивается ровно с той же проблемой: в конкретной ситуации надо ещё установить, какой вид справедливости здесь должен преобладать.
«ПираМММида»: а можно ли аккумулировать справедливость?
И именно здесь мне вспомнился фильм «ПираМММида».
Герой Алексея Серебрякова Сергей Мамонтов рассуждает о жадности как о человеческой энергии. Частные жадности людей конкурируют между собой, а его идея состоит в том, чтобы собрать эти разрозненные стремления в одном месте — создать своего рода «аккумулятор жадности». Такой образ действительно используется в фильме и описаниях его сюжета.
Со жадностью логика понятна. Один хочет тысячу, другой миллион, третий миллиард, но вектор у всех один: получить больше. Масштаб разный, направление совпадает. Поэтому метафорически их можно представить как однотипные величины, которые складываются.
А теперь попробуем сделать то же самое со Справедливостью.
Посадим за стол десять человек. Первый принесёт справедливость равенства. Второй — справедливость заслуги. Третий — справедливость потребности. Четвёртый — справедливость воздаяния. Пятый — справедливость милосердия к слабому. Шестой — справедливость неукоснительного соблюдения заранее установленных правил. Седьмой скажет, что правило само по себе несправедливо и потому от него надо отступить.
Все они принесли свою «персональную справедливость».
Что произойдёт, если их аккумулировать?
С жадностью из десяти частных жадностей хотя бы мысленно получается большая жадность. Но из десяти различных представлений о справедливости не возникает автоматически одиннадцатая — объективная Справедливость. Они не складываются. Они начинают спорить.
Чтобы спор закончился, понадобится ещё один критерий, который определит, какой принцип должен иметь приоритет.
Но тут возникает почти издевательский вопрос: по какому критерию мы выберем этот критерий?
И справедлив ли будет сам выбор?
Именно в этом месте идея о Справедливости как простом универсальном ответе начинает замыкаться сама на себя.
Аристотель заметил проблему задолго до нас
Эта трудность не появилась вместе с современными кодексами. Ещё античная философия столкнулась с тем, что общее правило и отдельная жизненная ситуация неизбежно существуют на разных уровнях.
Аристотель связывал проблему с самой природой общего закона: законодатель вынужден формулировать норму таким образом, чтобы она охватывала тип случаев, тогда как конкретные обстоятельства могут оказаться такими, что буквальное применение общего правила потребует корректировки. Именно с этим связывается понятие epieikeia, которое обычно передаётся через категорию equity — справедливой коррекции чрезмерной общности правила. Современная философия верховенства права до сих пор рассматривает этот античный вопрос как одну из фундаментальных проблем соотношения общих норм и отдельных случаев.
Но обратите внимание, насколько это отличается от простой формулы «закон несовершенен, а справедливость совершенна».
Аристотелевская проблема не исчезает, если заменить закон Коном. Ведь и Кон, если мы способны сформулировать его словами, становится общим правилом. А затем к нему приходит конкретная человеческая ситуация со всеми обстоятельствами, которых в общей формуле нет.
Получается почти бесконечная лестница. Есть правило. Для сложного случая нужен принцип его корректировки. Но затем возникает вопрос о правильном применении самого корректирующего принципа.
Юристу такая картина вообще болезненно знакома. Мы принимаем норму. Потом появляется разъяснение нормы. Затем практика разъясняет разъяснение. Наконец возникает исключительный случай, в котором буквальное применение всех предыдущих конструкций снова приводит стороны к спору о том, что же здесь правильно.
Не потому, что юристы особенно любят усложнять мир. Хотя иногда такое подозрение оправданно.
Просто жизнь каждый раз немного богаче формулы, которой мы пытаемся её описать.
Кто удостоверяет подлинность Кона?
Но допустим, настоящие Коны всё же существуют и отличаются от человеческих правил именно тем, что не придуманы нами.
Тогда я возвращаюсь к вопросу, который кажется мне главным: каким способом мы узнаём, что перед нами действительно Кон?
В праве эта проблема хотя бы технически понятна. Если передо мной нормативный акт, я могу установить, кто его принял, обладал ли соответствующий орган полномочиями, соблюдена ли процедура, опубликован ли текст, какое место он занимает в системе источников. Само наличие и содержание нормы можно проверить независимо от того, нравится она мне или нет.
С Коном всё сложнее.
Если человек говорит: «Таков универсальный принцип Мироздания», мне необходимо понять происхождение этого знания. Если основанием служат предки — нужен исторический источник. Если внутреннее чувство — необходим способ отличить его от воспитания, характера и личного интереса. Если Справедливость — необходимо определить содержание самой Справедливости. Если устройство Вселенной — нужен способ наблюдения или рассуждения, позволяющий установить именно такое устройство.
Философия права давно столкнулась с похожей проблемой уже применительно к обычному правопорядку: что позволяет нам вообще распознавать некоторое правило как право? В юридическом позитивизме Герберта Харта появляется понятие «правила признания» — социальных критериев, по которым участники правовой системы определяют действительность её норм. Сам подход сложнее одной этой формулы, но для нашего разговора интересна сама постановка вопроса: недостаточно предъявить правило, нужен критерий, позволяющий установить его статус.
Поэтому применительно к Конам я бы задал почти юридический вопрос: где наше правило признания Конов?
Иначе возникает слишком удобная конструкция. Любой человек может взять собственное представление о должном, назвать его универсальным принципом и тем самым вывести из пространства обычного спора. Теперь перед нами якобы уже не мнение конкретного человека, а голос Мироздания.
Очень сильная позиция.
Особенно если не требуется предъявлять доверенность от Мироздания.
А что тогда со Священным Писанием?
Здесь неизбежно появляется ещё одна параллель. Ведь священные тексты тоже дошли до нас через людей: их записывали, переписывали, переводили, толковали.
Но аргумент «их писали люди» сам по себе слаб. Для религиозного сознания совершенно возможно одновременно признавать человеческое авторство текста и его божественное происхождение. Поэтому спорить здесь надо не о том, чья рука держала перо.
Интереснее другое: даже если допустить существование истинного откровения, между источником и современным человеком всё равно оказываются язык, текст, перевод, культурная традиция и интерпретация. Отсюда известная проблема: люди, признающие священным один текст, могут совершенно по-разному понимать его содержание.
И это снова возвращает нас к Конам.
Даже если представить, что когда-то человечеству был доступен абсолютно истинный универсальный принцип, остаётся вопрос: как установить, что современное изложение передаёт именно принцип, а не многовековую человеческую интерпретацию этого принципа?
Эта проблема гораздо серьёзнее насмешек над эзотерикой. Она вообще сопровождает любое человеческое притязание на знание абсолютного.
Может быть, Коны существуют. Но это ещё не значит, что список у нас в руках
После всего сказанного мне по-прежнему не хочется утверждать, что никаких объективных Конов нет.
Напротив, я допускаю возможность существования принципов, которые человек не создаёт, а постепенно обнаруживает. Сам факт существования устойчивых закономерностей природы давно никого не удивляет. Философская идея объективных нравственных оснований тоже имеет многовековую историю и далеко не исчерпывается мистикой.
Но между предположением о существовании такого порядка и заявлением «вот его точное содержание» лежит огромная дистанция.
Особенно если одновременно утверждается, что этот порядок известен от предков, записан «в крови» каждого человека и основан на Справедливости.
Потому что здесь приходится последовательно доказывать сразу несколько вещей: историческое происхождение знания, способ его передачи, универсальность внутреннего нравственного чувства и, наконец, существование единого критерия Справедливости. Стоит выпасть хотя бы одному звену — и мы уже имеем не установленный закон Мироздания, а определённое мировоззрение о том, каким этот закон должен быть.
И в мировоззрении самом по себе нет ничего плохого.
Проблема начинается лишь тогда, когда мировоззрение предъявляют как факт.
Так кто всё-таки прав?
Возможно, никто из нас не располагает полной картиной.
Человеческий закон действительно ограничен. Он вынужден обобщать, тогда как жизнь индивидуальна. Но из этого не следует, что существует простой, известный нам и одинаково понимаемый всеми универсальный ответ.
Чувство справедливости, вероятно, имеет глубокие основания в человеческой природе. Но наличие у людей нравственных интуиций ещё не доказывает существования единого готового нравственного кодекса, который каждый способен безошибочно прочитать.
Наши предки действительно жили в мире обычая, покона, правды и закона. Но историческое существование этих понятий само по себе не превращает современное учение о Конах Мироздания в доказанный древний свод.
И сама Справедливость вполне может существовать как нечто большее, чем сумма наших мнений. Только тогда остаётся самый неудобный вопрос: каким способом отличить её от десяти персональных справедливостей, сидящих за одним столом?
В «ПираМММиде» индивидуальные жадности можно было вообразить объединёнными, потому что они хотя бы направлены в одну сторону. С индивидуальными справедливостями всё сложнее. Когда мы собираем их вместе, перед нами возникает не великий аккумулятор Справедливости, а спор о том, что вообще следует считать справедливым.
И кому-то придётся этот спор разрешить.
Но как только появляется тот, кто определяет правильную Справедливость, перед нами встаёт последний вопрос: а по какому Кону действует он?
Вот поэтому я не готов отрицать существование Конов.
Но и одного заявления «они есть» мне недостаточно.
Если над человеческими законами действительно существует нечто вроде Конституции Мироздания, хотелось бы не очередного пересказа её содержания.
Хотелось бы прежде всего узнать, кто и каким способом сверял этот пересказ с оригиналом.
